Ольбик Александр / Балтийский вектор Бориса Ельцина

     Начали  мы  разговор  с  вопроса  о  Х1Х-й  партконференции. В какой-то
 степени она была зеркальным отражением процессов,  происходящих  в обществе.
 Процессов  разноречивых, суматошных,  с  "шаг  вперед,  два  шага назад". Но
 вместе с  тем она была непривычно  открыта,  хотя и с всплесками  оголтелого
 консерватизма. Слово Ельцина  на ней  был  весомо: "Ведь  перестройка -  это
 борьба.  И вестись она  должна  не шепотком и не с помощью  фигур умолчания,
 даже если эти фигуры очень кому-то по душе..."
      Уже  тогда,  в  1988  году,  отброшенный  в сторону от  политической  и
 общественной жизни,  он  видел  то,  чего многие не замечали или  не  хотели
 замечать: "И я глубоко убежден, что без истинно революционных преобразований
 в политической структуре общества, в экономике, в социальной сфере - престиж
 социализма не поднять". "Да это же абсурд - называть  себя ленинцем и носить
 в  груди  ледяное сердце",  - эти  слова Ельцина как бы предопределили  весь
 дальнейший стиль его политического "сочинения".
      По нынешним временам, круг вопросов, который мы тогда с  БНЕ затронули,
 сейчас  показался  бы  наивным  и  уж  никак  не "остросюжетным". Ну,  кого,
 например, сегодня можно поразить словами, сказанными им в санатории "Рижский
 залив":  "Социалистическая  справедливость  -  это  отнюдь  не  утопия,  как
 некоторые пытаются ее представить. Если она не будет торжествовать, это рано
 или поздно вызовет  у  народа недовольство. Недоверие  к партии, к советской
 власти, к социализму вообще. А мы, коммунисты, кому служим? Народу, но никак
 не наоборот".
      Однако в общественной  атмосфере уже ощущался голод на правдивое слово,
 и то  интервью  вызвало эффект разорвавшейся бомбы.  Такого еще  в  открытой
 советской печати никто публично не произносил...
      Был момент  в нашем разговоре,  который не  на  шутку меня  встревожил.
 Направляясь на беседу с Ельциным, я прихватил с собой недавно вышедший номер
 газеты  "Московские  новости"  (17  июля  1988  года),  в  которых  редактор
 "Огонька"   Коротич   давал   интервью   корреспондентам   газет   "Гардиан"
 (Великобритания),  "Кельнер  штадт-анцайгер" (ФРГ),  "Коррьере  делла  сера"
 (Италия).  Я передал газету  Борису Николаевичу,  и  он сразу  же  начал  ее
 читать. Статья называлась  "Демократия - тяжелая  работа". Итак, В. Коротича
 спросили:  "Почему  ваш  журнал  не  опубликовал подготовленное  интервью  с
 Борисом Ельциным?" Ответ Коротича: "В интервью было несколько мест,  которые
 меня поставили в трудное  положение... Я  попросил  его материал доработать,
 более подробно  изложить  позитивную  программу -  как  первого  заместителя
 Председателя Госстроя  СССР.  Думаю,  в  конце  концов интервью  Ельцина  мы
 опубликуем..."
      Заметим  мимоходом,  что "позитивную  программу" Ельцину  действительно
 удалось изложить, но уже не в ранге  заместителя Председателя, а  в качестве
 Председателя...  Верховного  Совета  России.  Тут  Виталий  Коротич,  с  его
 феноменальной интуицией, явно промахнулся...
      Прочитав строки  в "Московских новостях", Борис Николаевич  изменился в
 лице,  и  я  мысленно выругал себя за то, что стал причиной его волнения. Он
 положил газету  себе  на  колени  и стал  куда-то  смотреть,  словно  сквозь
 стену...Взяв  себя  в  руки,  он сказал:  "Я  категорически  не  согласен  с
 утверждением  Коротича.  Он  искажает   факты.   Редакция  журнала  "Огонек"
 извинилась передо мной и обещала опубликовать  мое интервью, был даже указан
 конкретный  срок публикации. Я  дал  интервью  АПН,  но напрасно...Три  часа
 говорил с журналистами "Огонька" - ничего".
 
 
 
 
      Из дневника.
 
      23 июля 1988 года. Расстались мы с Борисом Николаевичем довольно тепло.
 После  крепкого  рукопожатия он  сказал: "Я верю, Александр Степанович,  что
 материал  у   вас  получится  хороший..."  "Обязательно   постараюсь,  чтобы
 получился",-  ответил я и мы вместе с  Ельциным вышли из вестибюля. На улице
 по-прежнему   накрапывал  дождь.  Я  попросил   Бориса  Николаевича  немного
 "попозировать" -  не зря же  я  прихватил с  собой  одолженный мне фотокором
 старенький "Зенит". Но когда после съемки  я собрался уходить, меня окликнул
 Ельцин:   "Александр   Степанович,   тут   две   девушки   хотят   со   мной
 сфотографироваться".
      Это  были  молодые  женщины,  которые  еще  раньше,   во  время  нашего
 разговора, подходили  к нему  и спрашивали - будет ли он играть в бадминтон?
 Женщины   взяли   Бориса  Николаевича  "в   клещи"  и  попросили  их  вместе
 сфотографировать.  Что  я  и сделал  с большим удовольствием. Затем одну  из
 девушек  я  попросил  сфотографировать меня  с БНЕ.  Предварительно я  навел
 фотоаппарат  и наметил  точку, откуда надо снимать.  Так появилась  на  свет
 фотография,  для  меня  очень  дорогая  и памятная.  Позже  Борис Николаевич
 сделает на ней такую надпись: "Уважаемому Александру Степановичу в дни нашей
 откровенной беседы и интересной встречи".
 
      Из дневника.
 
      27  июля  1988  года. Визировал  написанное  мною  интервью там  же,  в
 санатории "Рижский залив". Встретились с Борисом Николаевичем опять же через
 главную медсестру и отправились на второй этаж. Это по существу был этаж-сад
 - столько там произрастало всякой вечнозеленой растительности. Он повел меня
 в угол, где стоял ломберный столик и кресла. У Бориса  Николаевича лицо было
 слегка  припухшее и я  подумал, что это  результат  недосыпа...И  вообще мне
 показалось, что  он  несколько не в  духе, во  всяком случае, был  не  столь
 приветлив, как это было в первую нашу встречу в санатории. Но  я чувствовал,
 что дело не во мне, ибо  со  мною  в дальнейшем он был предельно дружелюбен,
 шутил, и как-то азартно сделал на фотографии дарственную надпись.