Ольбик Александр / Балтийский вектор Бориса Ельцина

 
 
 
      Интервью: 120 минут.
 
      Договорившись с  фотокором  Леонидом  Гусевым о  том, что  назавтра  он
 должен поехать со мной на  интервью, я отправился  домой "сочинять" вопросы.
 Между  прочим, должен  оговориться,  что  жанр интервью  я  предпочитаю всем
 остальным,  но  в  тот  раз,  собираясь  на  рандеву  с Ельциным,  я  сильно
 засомневался.  Не представлял, что должно  быть главным в  нашей  беседе. Не
 чувствовал  стержня. Хотя до  этого  у меня  были  десятки  разных встреч  с
 писателями  Айтматовым,   Евтушенко,   Залыгиным,  Приставкиным,   артистами
 Леоновым, Мироновым, Куравлевым,  режиссерами,  деятелями науки и т.д. А тут
 был   совершенно   иной  уровень.   Более  публичный,   что   ли...А  потому
 ответственность  шла по возрастающей. Мне казалось,  что все, что связано  с
 Ельциным  - это  иные  измерения,  касающиеся политической  борьбы,  которая
 приводится в действие тайными пружинами, и которые в свою очередь  скрыты, и
 для непосвященного кажутся космически далекими пределами.
      Я  действительно  был  неискушен  в такого  рода вопросах и,  наверное,
 поэтому пошел по наиболее простому пути. Я решил вести разговор с Ельциным о
 вещах животрепещущих, которые, как мне представлялось, могли  быть интересны
 всем. Исходил я из простого соображения: на партконференции в его адрес были
 брошены  серьезные  упреки -  и даже  обвинение  в гибели  человека.  Острое
 столкновение с Лигачевым,  за которым на конференции  (но отнюдь не в жизни)
 осталось последнее  слово.  Ельцина обвиняли, но  не  дали  ему  возможности
 защитить  себя,  разъяснить  людям  свою  позицию.  Его  как бы оборвали  на
 полуслове. И вот эту несправедливость, на мой взгляд, и нужно было исправить
 моему интервью. Ельцин, решил  я, должен свободно высказаться,  а  люди сами
 поймут - кто есть кто.
      И  все  равно я  долго сидел над листом бумаги, прикидывая  и взвешивая
 каждый  вопрос. Потом,  в беседе, многие  из них  отпали  сами собой, и  это
 естественные   издержки,   ибо  журналист  предполагает,  а  интервьюируемый
 располагает. Перед встречей я  успел побывать в  читальном зале - просмотрел
 подшивки  газет, которые  освещали  ход  Х1Х-й партконференции. Это сейчас о
 Ельцине написаны тома, а тогда в 1988 году, было негусто.
      Утром  я еще  раз просмотрел вопросы, проверил магнитофон и  стал ждать
 звонка фотокора.  Однако меня  постигло разочарование: шел  уже десятый час,
 когда  я узнал, что Леня Гусев  попал  в  автомобильную  аварию  (правда, не
 опасную для  его здоровья). Это  была,  безусловно,  неудача, и  я  уже было
 подумал, что  не станет ли она  предвестницей  какого-то крупного невезения.
 "Вместо" фотокора  я взял с собой обыкновенный "Зенит" и  отправился с ним и
 магнитофоном на встречу к Борису Николаевичу Ельцину.
      На  КПП  санатория   "Рижский  залив"  меня  никто  не  задержал,  и  я
 беспрепятственно прошел на территорию, а затем - в фешенебельный корпус. Там
 уже были  предупреждены  о  моем  приходе.  В  вестибюле  встретила  главная
 медсестра и  велела подождать - Ельцин в это  время  завтракал. Однако ждать
 пришлось недолго: откуда-то появился Борис Николаевич и, обращаясь ко мне по
 имени-отчеству, широко улыбнулся. Это  меня как-то приободрило, сняло лишнее
 напряжение.  Вообще  должен заметить,  что  Ельцин  в  общении  очень легкий
 человек. Во  всяком случае, никакого психологического дискомфорта  с ним  не
 ощущалось. Он  был  весь  внимание и  создавалась  иллюзия, что ты для  него
 главный и самый незаменимый человек...
      Поскольку  батареек  для магнитофона я  накануне  нигде  не  мог купить
 (дефицит тех  лет был  просто баснословный),  нужно было найти электрическую
 розетку, о  чем  я  сказал Борису  Николаевичу.  Он  повел  меня  на  улицу,
 накрапывал  мелкий дождь,  и  мы прошли в довольно просторную,  сделанную из
 какого-то  полированного,  под  мрамор,  камня  и  стекла   террасу.   Борис
 Николаевич прошел  по ее  периметру и все время к чему-то приглядывался. А я
 приглядывался  к нему  и  меня  очень  удивил  размер его  ноги,  совершенно
 несопоставимый с его гигантским ростом. На  нем были обуты изящные мокасины,
 которые очень осторожно  обошли наваленные кучей в  углу  прекрасные  желтые
 розы...  Когда   мы   убедились,   что  электророзетки  на  террасе  нет,  я
 поинтересовался - не можем ли мы поговорить в его апартаментах? Оказывается,
 не можем. "Не  хочу,  - сказал Борис Николаевич, - говорить при "посторонних
 ушах", - и он выразительно обвел взглядом стеклянный купол помещения...
      Место для беседы мы в конце концов нашли, в вестибюле, за перегородкой,
 разделяющей  его на две части.  У стен стояли скамьи  и Ельцин, взяв одну из
 них, отнес в то место, где находилась розетка.
      Уселись. Помолчали, пока я доставал из сумки магнитофон и подключал его
 к электросети.  Начали говорить. О чем? Несколько фраз "светского" свойства.
 Между прочим,  я его предупредил, что  если буду  задавать глупые  вопросы -
 пусть он меня поправит.
      С ходу  врубаться в систему "вопрос  - ответ" не  хотелось. В этом, как
 мне кажется,  есть  какая-то искусственность,  суетливость  и, если  хотите,
 неуважение к собеседнику. Ведь ему надо "разогреться", собраться с мыслями и
 в какой-то мере адаптироваться к собеседнику.