Ольбик Александр / Бой на Мертвом поле

     --  Именно куплю!  Или вырву из груди какого-нибудь  придурка вот этими
 руками, -- Арефьев  поднял  руки  и сделал  пальцами  такое движение, словно
 собирался играть  на  рояле.  --  Но  вы  должны  мне  помочь  все  оформить
 надлежащим образом. Что для этого нужно -- сертификат?
      Хозяин поднялся  и подошел к бару. Откуда-то из-за  бутылок с напитками
 вытащил продолговатый конверт и, возвратившись, положил его на стол.
      --  Надеюсь, этого хватит, чтобы  с  вашими  консультантами решить  мою
 проблему положительно. Сколько по-вашему может стоить почка?
      -- Если от бомжа -- пару бутылок водки,  у безработного, который  готов
 продать себя по частям, можно сторговать за полторы-три тысячи долларов...На
 международном  рынке  за почку возьмут не  менее ста тысяч долларов...Однако
 наши наблюдения говорят о том, что люди со своими органами расстаются крайне
 редко. Может, один из ста тысяч...
      --  Будем этого  одного  искать, --  Арефьев  подвинул конверт  ближе к
 Камчадалову. -- Берите, у меня нет больше терпежа сносить эту боль...
      Когда  они  вышли  на  улицу,  Арефьев   подошел  к  водителю  голубого
 "мерседеса" и  угостил его сигаретой.  Машина  подала багажником в  открытые
 ворота и вскоре вместе с гостем выехала на улицу.
 
 
 
 Глава вторая.
 
 
      Злату он  застал в спальне. Она стояла возле трюмо и вытирала глаза. Он
 обнял ее, прижал к себе.
      -- Что сказал врач? -- спросила женщина.
      -- Взял, но ничего нового не сказал.
      И Арефьев передал ей разговор с доктором.
      В половине  седьмого  охрана  доложила,  что у  ворот  просит о встрече
 пастух Раздрыкин. Обычно он приносит бидончик козьего молока и оставляет его
 охране. Но это по  утрам.  В другое время Арефьев вряд ли бы дал согласие на
 такой необязательный визит, однако, пребывая в хандре, он коротко бросил:
      -- Впустите его во двор, я сейчас спущусь.
      С  каким-то  внутренним противоречием он шел на встречу с этим  немного
 странным  козьим  хозяином. Безработный,  здоровенный,  лет сорока  человек,
 целыми днями болтался со  своим  стадом в окрестностях Опалихи. И всякий мог
 видеть  следы выпаса парнокопытных -- повсеместно обглоданные кусты сирени и
 акаций.
      Петр  был одет в  брезентовую,  до  белизны  выгоревшую  безрукавку,  с
 большими кнопками на груди.  Штаны  тоже полинявшие  и вытертые до  дыр.  На
 босых ногах, давно просящие каши, кеды. Из одной  из  них  торчал большой, с
 пожелтевшим   ногтем,  палец.   У   него  красное  от   загара  лицо,  живые
 зелено-янтарные глаза.
      -- Заходи, -- пригласил гостя Арефьев и повел его за собой.
      Они обогнули дом  и  вошли в тень раскинувшихся кустов  жасмина,  среди
 которых  притаилась беседка  с  разноцветными стеклами. Когда они уселись за
 ромбовидный  стол,  Раздрыкин  положил  на  него газету "Пульс  Опалихи"  --
 разворотом к Арефьеву.
      -- Смотрите, Герман Олегович, как они меня кинули мордой в грязь.
      Арефьев не без интереса прочитал, на три колонки, крупный заголовок: "И
 у  нас   есть  свои  зоофилы?".   Материал  сопровождала  обильная  подборка
 фотографий, на которых был изображен сам пастух и его стадо. Среди  животных
 особенно  выделялась коза Табуретка -- старая, с большими  рогами и молочным
 выменем.  И  по  мере того  как  Арефьев  вчитывался в текст и вглядывался в
 снимки, глаза его хищно сужались, на щеках заходили желваки.
      --  Тебя,  Петро,  действительно  грязно  кинули,  --  тихо  проговорил
 Арефьев. -- Но в чем правда?
      -- Да  какая к черту  правда, Герман Олегович! Тут одна черная клевета.
 Смотрите,  что мерзавцы придумали...  Журналист задает вопрос сексопатологу,
 затем председателю  комиссии  по охране животных и даже  директору зоопарка,
 дескать, как они смотрят на такой экземпляр, как я?
      -- Успокойся, парень, я не суд и не следователь. Если ты ко мне пришел,
 говори -- да или нет. Все! Я жду...
      -- Клянусь детьми,  нет, нет  и  нет! Я  же пятерых детишек  настругал,
 зачем же мне еще козы?
      --  А кто  этот  прокуда,  с  чьей  подачи  написано  все  это  дерьмо?
 Получается, что как будто кто-то лично видел, как ты трахал козу Табуретку?
      -- Вот в том-то и дело -- кто он? Я пошел в редакцию, но мне эта курва,
 редакторша, сказала, что не может назвать источник, поскольку по закону  она
 не обязана  этого  делать. Значит, меня можно прилюдно полоскать в позоре, а
 назвать гада, который  меня до смерти  опоганил, нельзя. Как я буду смотреть
 детям в глаза? И как они пойдут в школу?
      Крупные  слезы   полились  по  загорелым,   рано  проморщининым   щекам
 Раздрыкина.
      -- Хорошо, Петро,  а чем, собственно, я могу тебе помочь? -- у Арефьева
 даже боль в спине поубавилась. Он подумал о пистолете в столе.
      -- Если можете,  одолжите  мне деньжат, я пойду  с ними судиться. После
 такой  рекламы   я  теперь  не  смогу  продавать  молоко.  Все  соседи  враз
 отказались, а я ведь за счет этого только и перебивался...
      --  Я,  разумеется,  тебе  дам  денег, но ты, Петро, должен сказать всю
 правду.
      -- Да какая, к хрену, правда! -- пастух явно заводился.
      -- Подожди, парень, не штампуй ахинею. Я тебя о другом спрашиваю: из-за
 чего они тебя так облажали? Ведь без причины ничего не бывает. Верно?
      -- Хорошо, скажу, -- Раздрыкин нервно отстегивал и застегивал кнопку на
 безрукавке. -- Во время выборов нашего мэра я создал комитет...Ну, какой там
 комитет,  одна  видимость...Собралось нас шесть мужиков  и  решили  мы этого
 каплуна прокатить...